Post Scriptum

совершенства нет

им совершенства в мире не хватает…
смешные люди. совершенства нет!
покой и воля, — как сказал поэт.
мороз и солнце. боливар и плед.
шлафрок и ростбиф. лапти и лорнет…
блажен, кто знает — совершенства нет.

© И.Бажовка

Он любил…

Фото: Zewar Fadhil

Он любил…
/подражание Ахматовой*/

Он любил три вещи на свете:
пиво, водку и драки с выходцами из Армении.
Не любил работать, старую мать
и очкастых холериков.
А меня он убил в 92-м
сначала ножом, потом топором.
Отсидел и вышел в 2003,
но лучше меня до сих пор не встретил.

©И.Бажовка,
январь, 2018
______________________________

*Он любил…

Он любил три вещи на свете:
За вечерней пенье, белых павлинов
И стертые карты Америки.
Не любил, когда плачут дети,
Не любил чая с малиной
И женской истерики
…А я была его женой.

Анна Ахматова,
9 ноября 1910 года

Титры — Л.Десятников — Л.Генюшас

по проволоке

Painting: Sonia MariaLuce Possentini

я иду по тоненькой проволочке
наощупь
не потому что у меня завязаны глаза белым
непрозрачным платком
а потому что я боюсь высоты
и одновременно
борюсь с искушением
посмотреть вниз
в бездну тихой заманчивой повседневности

я выбрала идти по тонкой проволочке
испачканной кровью
потому что свалиться
в глухое белёсое счастье
страшнее

©И.Бажовка

Bebe — Tu Silencio

и белый двор как отпечаток сна

предновогодний снег наивный шик витрин
шуршание натруженных машин
нагруженных едой и мишурой
предпраздничной возней. побыть одной
не удаётся. разве что —
слегка.
устала резать правая рука
а левая искать любимый трек
и убирать ненужное наверх:
узорные бумажные цветы
растерзанные книжки про мечты
старинные открытки про княжон
и целование чужих красивых жён
обрывки писем фото и стихи
и птицу непредвиденной красы
несбывшиеся планы красный лак
помаду зонт записки о делах
неначатую пачку сигарет
куренье на балконе лунный свет
не Дебюсси но тоже ничего
орехи кофе сыр — для одного
воскресные обеды на двоих
и мелкий шрифт, коварный мелкий шрифт
диоптрии дизайн крысиный бег
и топот ног мильонов человек
нас тьмы и тьмы сказал про нас поэт
за век поубивали, но не всех
предсердье скальпель две перчатки
тусклый свет бактерицидной лампы
сон обед и километры маленьких шагов
двух бледных ног… и ноет новый шов
соединивший снова — для чего? —
два грустных сердца.

30 декабря 2017
©И.Бажовка

Claude Debussy — Światło Księżyca

The Entertainer — Chet Atkins

The Entertainer — Tommy Emmanuel

Rene Gruau

Встречи

Первый раз — под часами,
на берлинском вокзале.
В телефонной будке.
В скобяной лавке.
На лимане в Одессе
(с маковой булкой).
И с пронырой Weegee
в старом кинотеатре.
На Испанской лестнице
в жарком Риме,
Где на моцике Одри
гоняла с Пеком.
И в венгерском кафе,
где пахнет ванилью,
а названье гордится
19-м веком.
Мы сидели
почти касаясь локтями,
Мы читали дуэтом
«your eyes are mirrors».
Улыбались,
скрывая печаль молчаньем,
И боялись,
что нашу печаль отнимут.

© И.Бажовка

Музыка воспоминаний:
giorni di nebbia
road to the beginning
questo amore
I’m a fool to want you
togetherness
i don`t know what i can save you from
look at the stars and i’ll kiss you again between the bars
there is no greater love
winter in Venice
lose me on the way
you again
think of me
don’t you forget about me
sentado à beira de um caminho
i waited for you
over and over

Over And Over — Crooked Eye Tommy

Amata nobis quantum amabitur nulla

Por causa do amor…

1

Выбросила стихи за 13 год
В помойное ведро.
И ничего не досталось
Тому, для кого писалось.

А он и не знает.
Вот счастливчик!

2
Кому нужно старьё за 13-й,
когда не прочитан 16-й
и уже полно за 17-й?
И тоже всё — не читанное,
выдохшееся, высушенное,
забытое,
как вино —
налитое, но недопитое.

Тому, для кого наливалось,
Лишь капля на дне досталась.

Он любит коньяк «поприличней»
И старый весёлый мотивчик:
Tall and tan and young and lovely…

Вот счастливчик!

© И.Бажовка

Por causa do amor…

Frank Sinatra & Antonio Carlos Jobim

Oscar Peterson Trio

Astrud Gilberto With Stan Getz

Вкус яблок

ОСЕНЬ. СБОР УРОЖАЯ.

Возле женщины может лежать до 6-ти надкусанных яблок — попробовала, не понравилось, отложила в сторону, сорвала следующее — до полного совпадения с ожиданиями.
Возле мужчины — только субтильные огрызки или даже веточки с нитями яблочной мякоти. Некоторые мужчины любят смаковать: выбирают самые спелые, нюхают, поглаживают яблочный бок большим пальцем, надкусывают, смотрят на сочную мякоть и медленно слизывают с губ брызнувший сок, наслаждаясь вкусом и запахом. Другие — захватывают жадным ртом почти половину яблока, глотают кусками, не различая вкуса и не понимая разницы между кислым, переспелым и гнилым. Они едят машинально, отвлекаясь на телефон, уличный шум и мысли о замене масла, они быстро насыщают свой организм полезной клетчаткой — для здоровья, а не для пустых наслаждений. Отбросив огрызок в сторону, констатируют: то, предпоследнее — кислятина, третье — червивое, второе не дозрело и вообще — полная фигня.
Так зачем ты ел? Ну не выкидывать же — раз уж начал?..

© И.Бажовка

сентябрь — апрель

*тебе, которая тогда…

Мы все рассеяны по свету…

с е н т я б р ь

Для тех, кто незаметно повзрослел,
в душе оставшись школьником навечно,
прибавив только опыт, званье, должность
и парочку ненужных мелочей.
Из нужного — только друзья и внуки
(детей не принимаем мы в расчёт —
они всё время бегают по миру,
и с ними мы не видимся почти).
ещё любовь — кому как повезёт,
всё спорно, сложно…
лучше осторожно
об этом промолчать и не кричать,
боясь — из суеверия — разлуки, измены, скуки,
смерти и предательств.

а п р е л ь

о боги, боги!
солнце щёки жжёт…
шесть щёк одновременно расстаются
с девичьей нежной белизной,
румянцем…
и кара к ним спешит, преград не зная!
веснушки! ужас!
кто теперь полюбит?!
да пусть — никто!
ЗАТО ПРИШЛА ВЕСНА!

© И.Бажовка

Beatles — Girl

Фото: Вацловас Страукас

Free Time

Night City

По плану должны были рвануть к Лариске на дачу — она там с маленькими, поэтому невыездная.
То есть — сначала на кладбище к Максу, потом — ко мне («разве что поднимемся выпить кофе»), потом к Ларисе, потом вместе (или как придется) к давнему приятелю (по рабочей надобности), далее — free time («но мне-то на работу, я — домой и спать, а вы — как хотите»).

Сначала все шло по плану: после кладбища приехали ко мне и………………..

В результате Лариска звонила каждые полчаса ( «вы где?»), этих невозможно было выковырять из-за стола («слушайте, там Лариска с ума сходит! » — «какая-то ты стала негостеприимная, гонишь нас… пусть Лариска сама сюда едет»).
От наших разговоров в комнате стоял туман, слова застревали в воздухе, предложения растягивались паутиной от стены к книжному шкафу, оттуда — к зеркалу, к двери, к окну… Лариска кричала в трубку, что она «так и знала, что все этим кончится».
Я, наконец, плюнула на всю эту белиберду, перестала метаться меж ними, добиваясь справедливости, и просто любила их всех и этот вечер, который довольно быстро стал ночью, и мы поехали-таки к Лариске. Маленькие спали, Лариска падала от усталости, показывала нам остатки какой-то еды, которая теперь нам не достанется, и она этому рада, потому что мы — предатели и редиски. Потом она вдруг заплакала, мы кинулись обнимать, целовать, но она так же неожиданно захохотала, и сказала, что это от радости, потому что все хорошо, и она счастлива.
Утром, на полдороге между дачей и городом, позвонили старинному приятелю и попросили, чтоб он захватил материалы и подскочил к Камерному, к главному входу («слушай, извини, так получилось, но можем пообедать вместе»). Потом сообразили, что 5 утра — это, наверное, рано для звонка.
Перед въездом в город все согласились с тем, что молчим, потому что устали («видимо, старость — раньше после такой ночи экзамен можно было сдать» — «и зачет, и допуск получить» — «но мне-то на работу, изверги! это хуже экзамена!» — «а ты не ходи — скажи, что …. соври что-нибудь» — «что я тетрадку дома забыла с домашним заданием?»)
Самый сонный был за рулем, он сказал: «Все, приехали — надо поспать хотя бы полчаса». Уснули, не дослушав фразу.
Я достала телефон и написала этот текст. Зачем?
Должно же что-то остаться от этой ночи, кроме объятий и слов, застрявших в тумане.

© И.Бажовка

Надежда

ни о чем

— Мама, ты меня разбудила!
— Чем?!
— Ты слышно меня любила.

Разговоры с сыном. 1991
© И.Бажовка

Photograph

А вы рожали когда-нибудь?

В палате лежали разные: одна первородка, одна старородящая — 34 лет, одна с кесаревым: то на боку, то на спине — но всегда не шелохнувшись, беззлобно ворча: «…твою мать! всю дорогу мечтала: рожу — наконец-то на живот лягу! А вот фиг тебе, Ольга Леонидовна! и сидеть теперь нельзя — заполучи фашист гранату!» Еще одна — мать-героиня, всё удивлялась: первых четырех «выплюнула», а этот — пятый -«всю душу вынул». «Конечно… мужик дак! — гордилась она по два раза в час, — те-то девки у нас все, чё им-то? Выскользнули и айда! Я и не заметила! Могла бы и в декрет не ходить, а то обманула государство-то!» И смеялась, прикрывая рот рукой.
И у самого окна трое нас — обычных молодых второродок без кесарева, разрывов и осложнений.
Итого: 7 человек мамочек или мамашек — кто как назовёт. И дети у всей палаты здоровые, без патологий. Самая успешная палата. На этаже нас называли «опять эти коровы в душ пошли».

Жара стояла страшная — выше 30 градусов, духота, тополиный пух, и окна не открыть — не разрешают. И мы бегали спасаться в душ, держась за натруженные родами спины, а Кесариха ковыляла сзади, осторожно ступая стройными, умопомрачительной длины ногами, одной рукой держась за стену, другой — за низ живота. В душе мы становились родными, почти семьей: помогали Кесарихе, плескались, ловили выскальзывающее мыло — один брусок на всех, травили анекдоты, по очереди вставали боком напротив узкого зеркала и смотрели, насколько ушли после родов животы, прикидывали, можно ли будет этим летом влезть в старый купальник, хохотали, смывали с уставших тел июньскую жару и все страхи и неудобства последних месяцев странной, почти не принадлежащей тебе жизни. Крючков для одежды не хватало, вода бежала неравномерно, пофыркивая и поплевывая, но зато была прохладная — не горячая, потому что горячую отключили несколько дней назад, но и не холодная, потому что жара стояла давно.

Одно было плохо — всех мучил голод. Несмотря на жару. То, что давали в столовой, есть было невозможно, даже с голодухи, а передачи — с 15 до 17, когда все на работе, да и принимали не каждый день. Посещения не разрешали вообще — по правилам медицины и охраны здоровья материнства и детства: чтобы с воли не принесли инфекцию. По тем же причинам нельзя было дарить роженицам цветы — в цветах самые микробы. Поэтому некоторые неопытные мужья уносили цветы обратно, или отдавали какой-нибудь медсестричке — тут же, в приемном покое.
Опытные, которые рожали здесь не первый раз, говорили, что есть какая-то баба Валя, которая за рубль пронесет в палату всё, что хочешь, а главное — в любое время, но бабы Вали не было — то ли не ее смена, то ли — в отпуске, то ли вообще уволилась.
Первым — почти сразу после обеда — под окно палаты пришел муж Героини с младшей дочкой, передал авоську с яблоками, двумя бутылками кефира и целой курицей, отваренной в несоленой воде.
— Сказывается опыт! — похвалила одна из обычных второродок, догладывая крылышко.
Часа через полтора стали подтягиваться остальные, но несли какую-то ерунду в расчете на один рот — на одного едока. Курицу больше не принес никто.
Последним пришел очкарик — к Старородящей.
— Извини, Туся! — кричал он снизу пьяненьким голосом, — у нас было внеплановое собрание по Мухину! Тебе все наши передают привет! И теплофизики — тоже! ты молодец!
Старородящая с грохотом распахнула раму и заорала вниз:
— Слава, я жрать хочу! Что ты мне принес?
Через паузу вверх полетел ответ:
— Апельсины!
Палата обреченно вздохнула — апельсины нельзя, апельсины — это диатез. Спать легли голодными.

На следующий день принесли детей — кормить. Рассказывать об этом бессмысленно. Тут как в армии — кто служил, тот поймет. Детей разворачивать из пеленок и рассматривать было нельзя, самые смелые выпрастывали ножки и целовали горячие пяточки. У всех детей на головках была потница. У всех мам она появилась тоже — особенно на шее под подбородком и ещё — под грудью, к концу второго дня. И это — несмотря на душ. Второй день вообще оказался знаменательным — в соседней палате обнаружили стафилококк. Всех закрыли на карантин, а им запретили выходить из палаты. Только в уборную. Хотели запретить всему этажу душ. Но потом передумали.
А главное — муж одной из второродок еще утром, перед работой, принес и сумел передать путем шоколадки и унижений передачу с едой. А в передачу он запрятал длинную бельевую веревку! Вспомнили зачем? Вот именно! Техника проста и отработана до мелочей в связи с частотой применения на всей территории Советского Союза. Напоминаю канву. Одна выходит в коридор — стоит на шухере. Если кто из персонала спросит — чего стоишь? иди в палату! — надо пожаловаться на духоту и сказать, что еще немножко подышишь и через минуточку — обратно. Другая стоит на шухере в палате — тоже у двери, но с другой стороны. Как говорится — береженого бог бережет. А еще две таскают на веревке сетки от мужей и родственников — с едой и хозяйственной мелочью. Одна тащит, другая страхует, чтоб та, которая тащит, из окна не сковырнулась. Когда закончили — веревку под матрас. Если в соседней палате шмон — проверяют тумбочки на предмет недозволенных продуктов, заглядывают под кровати, под матрасы — веревку в этом случае нужно спрятать под халатом на животе и так идти в туалет. Там переждать и обратно в палату. Что ищут? А мало ли. Может, нам каких микробов из дому принесли. В соседней палате стафилококк нашли? нашли. Ну, мы же не хотим тут туберкулезом своих детей заразить? Или гепатитом? Ну вот, если не хотите — терпите. Не медсестры же это придумывают, честное слово.

В общем, неизвестно, почему Бог на этот раз не уследил (а он не уследил), но нас, коров, поймали с этой веревкой в самый сладкий момент — когда баул с домашней пахучей снедью уже стоял на подоконнике, и отпираться было бессмысленно.
Крики, визги, мольбы, слёзы, причитания, обещания — больше никогда, никогда! … результата не дали. Скрипучий шепот завотделением. Короткий, беспощадный. Верёвка отнята. И — тишина.

И вдруг в тишине — скрип каталок, хлопанье палатных дверей в коридоре, неистовый детский плач. Кормление детей. И коровы приходят в себя и готовят грудь — обеззараживают соски слабым раствором марганцовки, вспоминают, левой или правой кормили в прошлый раз, чтобы кормить другой. Приготовились, успокоились, сели и ждут, не замечая, что наступила тишина. Так всегда бывает, когда всех детей раздали на кормежку — тишина. Дети едят, мамашки — так их меж собой называют работники роддома — втихаря разглядывают деточек, определяют, на кого похож, как изменился за несколько часов, добираются до ножек и ручек — многим почему-то хочется посчитать пальчики, если 5 — то кажется, что ребенок абсолютно здоров. Для многих кормление — это боль. Больно, когда грудь забита молоком и не расцеженна — но это только у первородок, они неопытные. Больно, когда матка сокращается, мучая живот схваткообразной предродовой болью — так бывает у повторнородящих, да и то — не у всех. Кормление — это лучшее, что здесь бывает. И это целых 6 раз в день!

Но сейчас — тишина. Не скрипит каталка, не надрываются в плаче дети. Тишина. Невозможно было сидеть и ждать. Послали на разведку Старородку, как самую грамотную, и одну из обычных второродок, умную, — в пару. Через пять минут вернулись: сейчас придёт дежурная гинеколог и все объяснит. Сразу стало легче — если бы и у нас стафилококк обнаружили или что похуже — пришел бы педиатр. А так — видимо, ерунда какая-то, раз просто дежурный врач.

Врач пришла минут через 40 и сказала, что поскольку вы, мамашки, самовольно и беспричинно нарушили режим передач и посещений, установленный администрацией роддома, то было принято решение лишить вас всех 5 (пяти) кормлений. Детей увидите завтра в 12. Все ясно? Как это?… Как — лишить? Подождите… Куда вы уходите? подождите… Куда вы?! Не уходите… Мы не понимаем, что вы сказали…мы не можем понять. Как лишить кормлений? Это же не нас — это же значит их лишить кормлений!… а что же они будут есть? они же все время хотят есть!.. Какое чужое молоко? Как — чужое?! А если чужого молока не хватит?.. Зачем — коровьим?? Вы что?! А почему нашим нельзя? Мы будем сцеживать и подписывать бутылочки — где чье. Мы деток видеть не будем, что вы, что вы!… Не будем деток видеть — значит наказание получим. Зато они не пострадают — будут есть наше молоко. Они же не виноваты! это мы виноваты! нас и наказывайте. А их — зачем?!
Раньше надо было о детях думать. Сказала врач. Никто никакие правила из-за ваших прихотей менять не будет. Детей они пожалели! Надо же! А когда на аборты ходите — тоже детей жалеете? У вас у всех руки по локоть в крови! Вот посидите и подумайте, кого вы наказали. Всё — больше никаких разговоров. Мне некогда вами заниматься. Меня нормальные мамашки ждут.

У первородки застоялось молоко. А она не понимала, почему грудь болит? А грудь была каменная от распиравшего ее молока. Первородка стонала, а остальные помогали ей сцеживать. Потом хорошая медсестра принесла на ночь отсос — не навсегда, с возвратом. Когда окончательно размяли грудь, первородка сцедила лишнее отсосом и избежала мастита. Хотя температура у нее все равно подскочила.

Больше ни у кого ничего неприятного не случилось. Детей принесли, как и обещали — через пять кормлений, к 12-ти часам. На следующие сутки всех, кроме Кесарихи, выпустили под чистую.

С тех пор прошло 29 лет.

А вы рожали когда-нибудь?

18 июня, 2016.
© Ирина Бажовка

P.S. За этот пост меня забанил Facebook в июне 2016 года, потому что фото С.Васильева «В челябинском роддоме» из серии «Рождение человека» (1977), награждённое многими международными премиями, не соответствует правилам Facebook.

С днём рожденья!

Yellow Leaves

В самом начале, когда еще не знаешь, что живешь, все дни очень длинные и полны смысла.
Невозможно дождаться почти ничего — ни конфету «послеобеда», ни мультиков, ни «в воскресенье — в парк». Хочется плакать уже к середине ожидания, но надо терпеть, потому что – «терпи коза, а то мамой будешь» (на самом деле – по-другому, но в детстве всё слышится иначе — не так, как потом пишется). И только самое лучшее заканчивается непоправимо быстро. Но не само по себе — его окончанием руководят взрослые, они отнимают лучшее, хотя им самим оно не нужно.

Смысл первых дней рождений — в подарках. Если подарки правильные и тебе сразу дают в них играть, а не — «подожди — я сам, тут ещё надо настроить, только не сломай, давай лучше я тебе покажу» — то это лучший день рожденья, хотя приходится и кое-что потерпеть. Ты весь в помаде, отвлекаешься только на «пасибо бойсое!», незаметно стираешь влажные поцелуи со щёк, захлебываясь от нетерпения, читаешь «с выражением», стоя на стульчике, чуть позже бренькаешь на пианино про ручеёк или гномика, и — свобода! Взрослые поют песни и спорят, ты разламываешь только что подаренное — новенькое, блестящее -чтобы узнать всё тщательно и изнутри, и узнав — засовываешь в дальний угол под диван. И рядом с диваном засыпаешь под хоровое пение про электричку или опавший клён.

С годами количество дней рождений увеличивается — потому что оказывается, что у других людей тоже есть дни рождения. А главное — и у взрослых они есть! Это удивительно, это трудно представить — но приходится верить на слово. Лучший взрослый день рожденья, конечно, мамин. Ты делаешь подарок своими руками и мечтаешь, что он ей понравится. Она восхищённо улыбнётся и воскликнет: «Как красиво!» И, выгодно повернув к свету, покажет всем, и все закивают и тоже скажут: «Как красиво! Это ты сам сделал? Когда же ты успел? Ну надо же!» А мама обнимет и шепнёт в ухо: «Мне еще никто никогда не дарил такого красивого и нужного подарка». В школе начинаешь понимать — тебя родили неудачно, потому что – летом. Раздражение в сторону мамы — неужели не могла пораньше, в мае, пока никто не разъехался, и все ждут каникул?! В старших классах это уже неважно — что ты родился в июне: перенесём на конец мая, это даже лучше! Кто считает эти несчастные 18-20 дней, когда все влюблены во всех и все — не в тех, а тут ты — опа! — » а у меня через три недели день рожденья — всех приглашаю, можно без подарков, только принесите самизнаетечто — родители на даче до одиннадцати». И тут же подумаешь: «Все-таки они у меня то, что надо, несмотря на неудачную дату моего рождения».

Потом смысл дня рождения — в ожидании встречи: «все наши соберутся»! И звонишь всем нашим, и становишься молодым — почти 30-летним, и объясняешь каждому дорогу на прежнюю — родительскую дачу, теперь уже шесть лет как — твою: это там же где у Сани-большого, только надо свернуть налево, доехать до некрасивого дома с башней и забором под хохлому — он сразу бросается в глаза — а напротив хохломы – как раз наше: невысокий забор и рябина возле калитки. И Колька на этих днях так кстати приезжает из Кельна, да нет, ничего у него не случилось, все живы — просто по работе приезжает, да — так удачно совпало.

А потом — тебе уже всё равно, сколько тебе лет, ты не ждёшь праздника, ты, в общем, ничего не ждёшь и ни о чём не сожалеешь. На самом деле — ты хотел бы многое изменить в своей жизни. Но чтобы выглядеть счастливым, принято говорить: мне не о чем сожалеть!
Но ты сожалеешь, ещё как сожалеешь! День рожденья со временем становится обычным грустным днём, потому что многие стулья за праздничным столом — пусты. Нет мамы, папы, всех наших… Но если тебе не с кем повспоминать жизнь, похохотать и погрустить, и начертить план на будущую поездку к морю – вместе… с кем?

Кому нужен этот особый день — день рождения тебя твоей мамой, которой давно уже нет? И она не видит, какой ты… одинокий пожилой грустный мало кому нужный, говорящий в телефон бодрым голосом: «Главное здоровье! А остальное — приложится!» А что — остальное?

© Ирина Бажовка

Svantetic

LAGRIMA

Я наконец сказал ей о своих чувствах.
В ответ она мечтательно улыбнулась, посмотрела в открытое окно на пустой двор и сказала: «Прости, Митя…Я Лену люблю».
Я не сразу понял. Пока понимал – внутри горячо молотило чем-то тупым.
Чтобы не молчать, спросил: «Кофе будешь?»
Она кивнула, пристально глядя в окно. И я пошёл варить кофе. Когда пенка почти поднялась – хлопнула входная дверь.

Несколько дней я воздерживался от походов к Вике и Арсену — боялся случайно пересечься с ней и снова увидеть её улыбку.
Через неделю застал её целующейся возле мусорных баков с приблудным, не из нашей компании, искусствоведом из Чехии.
Я подошёл, обнял их обоих, и пока искусствовед пытался освободиться из моих злых рук, шепнул ей в холодное осеннее ухо:
«А как же Лена?» «Я заблуждалась.» И тут же с силой оттолкнула меня — ненавижу, уйди, не мешай! — схватила за руку испуганного местной дикостью чеха и потащила его прочь — от меня, от помойных баков, сквозь арку, через соседний двор-колодец — на шумный проспект. Я был оглушён и раздавлен, хотелось запрокинуть голову и орать в небо, пока не лопнут жилы на шее, а потом разбить все окна на всех этажах. На исходе своего бешенства я больно пнул зелёный мусорный бак. Он вяло громыхнул, и внутри меня стало пусто и ватно.
Я поплёлся в подвальчик, купил две водки и пошёл к Славке.
Когда откупорили вторую, Славка сказал:
— Забей, Митяй. Может, она всё-тки Ленку любит? А чех так — чтоб на ПМЖ в Европу перебраться.

© Ирина Бажовка

LAGRIMA

Photo by Ferdinando Scianna

Дама и любовники

Жила-была одна дама — интеллигентная и образованная.
И был у дамы муж — козел и бабник.
Дама, меж тем, любила его до беспамятства, хотя подруги предупреждали.
И вот, решила дама по совету одной, самой опытной — была замужем 6 (шесть) раз — вызвать в своем любимом козле ревность,чтобы он полюбил ее как бы заново — от страха потерять. Напугать своего козла до смерти, чтобы вернуть его любовь — это привычная мечта многих женщин.
Ну так вот. Позвала дама случайных людей с улицы, от дерьма отмыла, накормила-напоила и спать уложила: кого в шкаф, кого — в шифоньер, кого — на антресоли, а самого младшего — к себе в постель. И говорит она младшенькому : «Братец будешь мне названый!» Посмотрел мОлодец на даму и быстро согласился. И никакого инцеста между ними не было! Она только стихи ему тихонько на ушко шептала, когда он ночью во сне ногами вздрагивал и кричал кому-то невнятно: «Не дергайся, сука, а то порежу!»

В заботах о подобранных людях пролетело несколько дней. Муж все не приезжал. Люди начали роптать и требовать денег за ночевки в шифоньерах: мол, они уговаривались только на одну ночь, а скоро уже неделю здесь, на жестком, а на улице — дел полно, бутылочный бизнес, и вообще… Дама робко настаивала подождать еще немного и давала им потихоньку денежки, чтоб они не расходились.

А муж все не ехал.

Опытная подруга (6 раз замужем) вернулась из отпуска (Турция-море-все включено) и застала даму в кругу совершенно посторонних людей за показом кинофильма «Зеркало» (реж.А.Тарковский) с последующим обсуждением. Опытная в свое время любила одного классика, поэтому «разнесла всю эту халабуду вдребезги пополам». То есть всех выгнала, оставила только младшенького — братца названого. Но и его позже увела с собой: «Нечего ему здесь у тебя без толку книжки читать. Мне на даче ступеньку починить надо и икебану сделать из разноцветных камешков — я из Турции привезла. Хочешь, и тебе отсыплю?» Дама покачала головой и отрезала им пирога с капустой — в дорогу. И они пошли в соседний дом — туда, где жила опытная — и стали заниматься икебаной.

Дама осталась одна. Муж так и не вернулся.
Девичьи грезы о возмездии за поруганные чувства пошли прахом.

Дама размышляла: надо ли быть выше и простить, как прощают кобелям кучи в передней, или — залиться рябиновой и пошли все в жопу?

Женщин, брошенных кобелирующими козлами, конечно, очень жаль.
Но иногда, когда начинаешь им плотно сочувствовать и случайно узнаёшь их поближе — в моменты их неконтролируемой дамской откровенности — на тебя пахучей мусорной кучей вываливается вся история отношений с их козлом и ты начинаешь сомневаться, что козел был такой уж козел. Ты находишь в нем все новые положительные качества, причем заочно. Постепенно, из заплаканных разговоров, выясняются подробности побега: козел, оказывается, бросил все, вплоть до первых набросков кандидатской и альбома с детскими фотографиями, удрал в плацкарте от семейной жизни в Воркуту, работает путевым обходчиком, живет тихо, одиноко, собирается открыть приют для бездомных животных на общественных началах.
Вот если бы Даму познакомить с этим Обходчиком…
Интересная порода людей могла бы получиться! — как говаривал классик, которого в свое время любила Опытная.

Photo: Robert Mapplethorpe. Thomas and Dovanna.

…и попугали всех попугаев

Birdland

— Помогло?
— Что?
— Ну вот это твоё: все говно, я голубица.
— Нет.
— Правильно, и не должно было.
— Почему?
— Потому что нету «всех». «Все» состоят из «каждого», а каждые — разные. Есть и ястребы, и воробьи, и вороны, и мокрые курицы, и даже голубицы. В последнее время особенно много попугаев.
— Домашняя философия? ну-ну!
— Возвышение себя путём унижения собеседника? ну-ну!
— Не умничай.
— Не унывай.
— Грех?
— Нет, просто смотреть противно.
— Отвернись.
— От всех не отвернёшься.
— Сам же учил: нет всех, есть каждые.
— Я же говорю — слишком много попугаев.
— Да-да, понимаю…
— Вот именно — в попугаях жизнь понятнее.
— И кровь выглядит, как клюквенный сок.
— Потому что чужая.
— Попугаям и своя — как томатный.
— Говно твои попугаи.
— Говно ни говно, а живут долго и прокорм дармовой.
— Это точно — в попугаях жизнь длиннее.
— Главное — за хозяином глупости повторяй — и всё.
— Метафора?
— Она, родная…
— Попугали твоих попугаев. Они из клетух выскочили, крикнули хором невнятное — и обратно по клеткам. Сидят, корма ждут.
— Каламбур?
— … /неразборчиво/

Мораль: Не все попугаи одинаково попугаисты. Все состоят из каждых. А каждые — разные.

26 марта 2014 года.
© И.Бажовка

For the Birds

Художник: Дмитрий Санджиев.

Ангел

У моей мамы был любовник. Ну, в этом, положим, нет ничего особенного.
Он был младше её на 16 лет, то есть — старше меня не на целую жизнь, а так… на дошкольный возраст. Тоже ничего особенного — таков был мамин стиль. Он был из хорошей московской семьи, образованный, тонкий, остроумный, слово «задница» он считал неприличным, слово «кобель» — нелитературным. Знал ли он слово «сука»? Не думаю. Он посвящал маме стихи и песни и даже пару раз таскал мне передачи в больницу. Чистый ангел. Даже внешне — херувимистые кудри, васильковый взгляд, улыбка ласкового гения. Они с мамой помимо прочих удовольствий любили мурлыкать друг с другом об искусстве и прочих тонкостях тогдашней жизни: самиздат-тамиздат и всё такое. Мне этот любовник очень нравился, я прикипела к нему душой — пишу без иронии, вспоминая о нём только лучшее.
Когда у мамы возникли неприятности с этим самиздатом — с Чистым Ангелом побеседовали люди в штатском: слегка интересовались его литературными вкусами, подробнее — настроениями в среде научно-технической интеллигенции, а в основном расспрашивали о преступной внебрачной связи с моей неблагонадёжной мамой. Ангел был испуган и раздавлен перспективой сесть в тюрьму за распространение (хотя он ничего не распространял). Он простодушно сознался в своём страхе маме и сообщил, что теперь иначе смотрит на всех этих Бродских и Пастернаков. В воздухе запахло антисемитизмом. Всё это было сказано в письме(!) — приватно встречаться после пережитого Ангел боялся. Мама показала письмо мне и своей лучшей подруге Миле. Мы прочли. Мила спросила: что ты будешь делать?
Мама сказала: я написала ответ. И протянула нам незаклеенный конвертик.
На листке было одно предложение: По-моему, Игорь, Вы — жопа.

Имя не изменено. Это моя месть.

© И.Бажовка

Пьеса «Полковник и Бог»

Сон ли это — Бог лишь знает,
но не спросишь у него…
двое ночью выпивают,
закуси — на одного.
— Ну, ты же офицер, и знаешь выход.
— Ты полагаешь?..
— Ну конечно — да.
— А как же грех самоубийства, Отче?
— Поскольку он не главный у тебя,
я отпущу его на раз — не беспокойся.
— Но ты ж был против: возлюби соседей…
не сотвори кумира… не убий!..
— Вот сразу видно — ты крещён под сорок,
и мало понял, сын мой, что к чему.
Я всё же отвернусь и слух замкну.
— А вдруг — я промахнусь?
— За этим прослежу я! (смеётся)
Не бзди! Всё будет ок.
Дай обниму!

Бог выходит, оставляя собеседника в одиночестве для главного дела жизни.

ЗАНАВЕС

© Ирина Бажовка

Hernia

Пока не решила, стоит ли здесь крыть матом, поэтому смягчу, облагородив форму.
Честно говоря, по фотографии не поняла, чему так радуется журналист и путешественник Михаил Кожухов — он же умный. А умный не может не понимать: когда у нас заканчивается hernia, за ней непременно следует pizdets. И ничего с этим не поделать. Правда, иногда бывает «всё ништяк!» Но это ненадолго. И потом оказывается, что это был вовсе не ништяк, а total pizdets, просто все обознались и слегка напутали. Всеобщее ликование, означающее, что после total pizdets многие выжили, и даже осталось кое-что покушать, переходит в тихую индивидуальную радость ожидания привычной herni. Во время небольшого зазора между herney и pizdetsom надо успеть написать книги и картины, снять кино, совершить прорывы в науке и технике, родить детей, провести актуальные дискуссии с целью выяснения, а не подавления, открыть арт-галереи, скобяные лавки, новые лекарства и планеты, зарегистрировать политические партии и создать условия для всех, кто хочет улучшить, не покушаясь. А потом вдруг — ЛЯЗГ! — всем стоять! молчать! руки за голову! взглядом не встречаться! Кругом крики, лай, визг тормозов, вдалеке слышны выстрелы – как говорят у нас в народе: пиздец подкрался незаметно.
Ой! А Михаил-то, оказывается, не в наших палестинах радуется, а на чужбине! Всегда знала, что он – умный. Надо было просто внимательнее фото разглядывать. Слава богу, это не нам кирдык, это там, на толерантном западе, наконец-то заканчивается очередная hernia.
С наступающим pizdetsom вас, господа хорошие!

24 апреля 2013
© И.Бажовка

Fontana di Trevi

только для граждан Российской Федерации

У российского человека, где бы он ни находился — пусть даже и в долгожданном отпуске, в глазах плюсом к любопытству, радости и даже счастью почти всегда примешивается готовность к унижению и гибели. Он всегда знает: вот стою я посреди Рима, внутри невиданной красоты, кушаю мороженое нежного фисташкового цвета, смотрю ослепшими от солнца глазами на знаментый фонтан, плечом подпираю церковь, где покоится моя соотечественница благородных кровей, которой Гоголь читал только что оконченную рукопись «Ревизора», и внутри меня разливается горячее и осознаваемое счастье, какого я почти никогда не чувствовал. Внутри меня покой, свобода и желание долгой и счастливой жизни, и в носу щиплет от мечтаний и перспектив. Но в это же самое время, если кто-то мне неведомый ткнёт сзади в моё расслабленное плечо — мол, поторапливайся, скотина, чего слюни распустил, руки за голову и домой — вон твоя теплушка… ватник застегни, мудила… — я не удивлюсь, я даже не спрошу громким голосом: а чегой-то вы, товарищ, командуете?! не видите — мороженое тает и по пальцам течёт, докушаю — и пойдём, куда скажете.
Я не удивлюсь, я просто пойму — сон кончился. Как говорят у нас, на татаро-башкирских землях: айда в реальность.

Конечно, именно у вас, да-да — у вас! у того, кто дочитал до звёздочки и в эту секунду читает слово «слово» — никакой готовности к гибели и вообще ничего такого во взгляде нет и никогда не было. Вы современный европейски ориентированный человек. В вашем взгляде только ум, чувство собственного достоинства и уверенность в завтрашнем дне. И у детей ваших, разумеется, тоже, тем более — у внуков. И у соседей, и на работе, и в общественном транспорте никогда вы этой готовности не наблюдали. Да и откуда ей было взяться? — раздражённо думаете вы, одновременно вздрагивая от громкого хлопка и криков сзади. А!.. слава богу, зря вздрогнули — обычная ерунда: один «чайник» другому в бочину въехал. Права-то, поди, у обоих купленные.

© И.Бажовка

3 марта 2017 года

Постскриптум ко Дню писателя

NB! Если вы любите «доброе кино» и книги, от которых «светлеет на душе», а также «дарите миру частичку своего сердца», чтобы этот грёбаный мир «стал чуточку лучше» — не читайте этот текст!

РАЗГОВОР КУЧЕРА С ЛОШАДЬЮ

Знаешь, в соцсетях развелось столько писателей…
они пишут случайными словами о том, что прочли в книжках, а не пережили сами, они хамят в комментариях, ненавидят слово «сказал» (только « молвил»! ), однообразно матерятся без добавления морфем, у них примерно одинаковый юмор, зародившийся ещё в первобытно-общинном ЖЖ, в нём же переродившийся в банальность и дошедший до новых фейсбучных времён в виде расчетливого лингвистического кривляния. Они знают: юмор должен быть виден сразу, так как в ФБ читают только первую строчку текста, потому что она торчит над картинкой.

Всё бы ничего, но эти новые писатели страшно оголтелые! Т.е. они не просто тихо пишут и шлифуют, потом откладывают, чтобы отстоялось, затем снова достают и шлифуют до ненависти к запятым… НЕТ! они ДЕЛЯТСЯ с френдами КАЖДЫЙ ДЕНЬ всем, что приходит в голову! И всё это — «невыдуманное, правдивое, толькочтопережитое» — они на этом настаивают! Но разве тексты от « выдуманности» становятся хуже? В общем, литература — с пылу с жару! Чисто пирожки на народных гуляньях — что горячо, то вкусно. Оголтелые подробно описывают приключившиеся с ними обстоятельства жизни — разговоры с продавцами, соседями, учителями, врачами, таксистами и тупыми родственниками мужа. Именно родственниками МУЖА — это важно! Во-первых, собеседник не должен быть умнее автора! а парикмахер с таксистом не могут быть умнее — это же очевидно! но где взять столько тупых и неплотно занятых на работе людей, которые согласятся общаться с автором бескорыстно? Во-вторых, своих родственников подставлять нельзя, не то что бы их было жалко показывать ограниченными и жадными мещанами — вовсе нет! но вдруг кто-то из читателей знает про генетику и начнёт с недоверием относится к самому автору: мол, мало ли? если у автора такие тупые родственники, может и сам он тоже умом не блещет? а я как дурак лайкаю и в комментах сердечки леплю… поэтому в тексты к оголтелым писателям часто приезжает сестра мужа (лучше с племянником — тут вообще простор для самолюбования, плюс автор надеется, что им в очередной раз восхитятся: как?! вы и с этими современными недорослями умеете договориться?! вы гений! (на самом деле вы этих обдолбанных подростков не понимаете и боитесь, но… зачем об этом знать всем?)

Иногда, в злых мечтах, я представляю себе, как Гоголь, сидя в ФБ, описывает френдам подслушанный разговор с кучером, а Достоевский — своё чаепитие с дворником (и едко пишет, что от дворника пахло, он был нечист и нехорош в мыслях, а напоследок украл медный маменькин крестик, который покойница очень берегла). Я представляю, как Толстой постится по 40 раз на дню, называет свои длиннющие тексты «пустиковинами», играючи переставляет буквы в словах, не добывая этим никаких других смыслов, радуется, как дитя, своим «каламдурам» и думает, что открыл новую форму словотворчества. Что и в каких выражениях описывал бы Пушкин представляется так ясно и так просто, по-человечески… одно слово — гений. Даже расшаренные картинки с голыми бабами под его постами кажутся лишними. Столько времени растрачивается на эти бессмысленные разговоры с горничными, присяжными, кучерами и колежскими асессорами! Не даром же пропадать! Перо легкое, привирать забавно, деньги нужны всем — обязательно в книжку! бумага мелов, печать офсет. И уже нет времени на «Мёртвые души» и «Онегина», разве что — «Война и мир»: книжка для детей 3-5 лет в рассказах — с картинками художников-передвижников (в основном, про тяготы крестьянского быта).

Есть, правда, в ФБ люди, которые пишут по-настоящему хорошо, аж дух захватывает, внутри замирает, и хочется написать такому — в личку: что ж ты делаешь, собака, ты как из меня эти чувства и мысли достаёшь, сволочь талантливая?! Но именно они себя писателями и не считают! Среди них есть артист, бывший мэр, библиотекарь, любящий итальянские пейзажи, врач, редактор, несколько человек неясных профессий, чиновник, арт-директор, еще редактор (с внуком на пару пишут)… всех не буду перечислять — мне многие нравятся, и дай им бог — они мне жить помогают.

P.S. Это я не к тому, чтобы не писали. Пусть все пишут! Всё лучше, чем с теликом разговаривать или водку в подъезде трескать. Только спесь эта вся — к чему? Есть один проверенный рецепт: когда в мозгах начинается вздутие от собственной гениальности — прочтите пару страниц Чехова, если не помогло — Набокова. Если это не помогло — пишите «в стол», через месяц доставайте и корректируйте. И так — 7 раз. Если и это не помогло — вы писатель. Возможно — хороший. Но гарантий нет!

P.P.S. Чтобы на несколько секунд почувствовать себя настоящим писателем я выложила этот текст на сайте Проза.ру — как обычно, в закрытом виде, поэтому не надо считать это саморекламой!
Ну, погордилась — пора и честь знать. Пошла читать Чехова.

© Ирина Бажовка

2 февраля 2017 года

dreams

в детстве всё кажется достижимым
дойти до вон той горы
съесть три эскимо подряд…читать за столом
смотреть телевизор, когда другие дети спят
не читать гостям
«мороз и солнце — день чудесный»
не играть им менуэт Гедике
и чтобы бабушка не болела
дойти вон до той горы
убедиться, что бананы невкусные
и больше никогда их не хотеть
лучше всех кататься на коньках
облететь весь земной шар
увидеть самые красивые города
понять, почему не падает самолёт
и почему горит лампочка
чтобы бабушка не умирала
и дедушка

остановить волну своим упрямым дыханием

© Ирина Бажовка

Стеклотара в авоське

В СССР бутылки из-под алкогольных и прочих напитков называли стеклотарой.
Её можно было сдать за деньги в специальных «Пунктах приёма стеклотары». Обычные бутылки из-под водки, вина и газировки стоили 12 копеек, высокие и пузатые — из-под шампанского – 16 копеек, но их принимали крайне редко. Бутылки из-под армянского коньяка или коньяка типа «Плиска», фауст-патроны венгерского рислинга по 0,75, а также бутылки от десертных вин типа «Тамянка» из стран народной демократии типа Болгарии – вообще никогда и нигде не принимали. Поэтому ещё при покупке коньяка человек испытывал лёгкое раздражение из-за того, что чуть-чуть переплачивает.

Шампанское пили в основном на Новый год и на первом серьёзном свидании, когда обе стороны тайно надеялись «на большее», чем простой поход в кино или на дискотеку. Расточительней всего была свадьба — шампанского уходило много, так как ещё до торжественного застолья его по-гусарски откупоривали и под крики «горько» разливали по хрустальным фужерам на мемориальных кладбищах и возле главных городских достопримечательностей — в основном, у памятников Ленину. Тут уж никто о переплаченных 16 копейках за бутылку не задумывался, потому что «один раз живём».

У людей с достатком бутылки обычно скапливались в укромных местах квартиры: под газовой плитой, у помойного ведра, под кроватями, в полостях раскладных диванов, где по инженерному замыслу нужно было прятать от посторонних глаз постельное бельё. Бутылки пылились в ожидании неизбежного обстоятельства – деньги кончились, зарплата — через пять дней, занять не у кого.
Тогда их очищали от пыли, набивали в авоськи и волокли в приёмный пункт. Эта процедура была естественной, как смена времён года и пятилеток. Фраза из тех лет: ничего, бутылки сдам – до зарплаты дотяну.

Раздутые бутылками сетки — неудобные, тяжёлые и стыдные, как будто человек пьёт дни и ночи напролёт. А если пьёт редко? Значит — лентяй и неряха, раз умудрился столько скопить и по грязным углам рассовать. Кому охота выглядеть алкашом или неряхой? Поэтому старались не привлекать внимания и быстро, не отвлекаясь, двигаться к цели. Были, конечно, казусы и непосредственно в пункте приёма: заскочишь с улицы, а там знакомый в очереди тоскует с жалкими четырьмя из-под пива. А у тебя в обеих сетках – сплошная «беленькая». Но в таких случаях нужно было просто сказать: «У тестя юбилей – 60 стукнуло». И улыбнуться улыбкой открытого, честного человека.

У горьких пьяниц и веселых любителей выпить жизнь была более подвижной: бутылки не скапливались — их сдавали сразу. Пустая бутылка участвовала в общественном сборе средств на выпивку почти наравне с живыми деньгами.

Пункты приёма работали не регулярно, хотя надпись на входных дверях это опровергала. Часы работы с 10-00 до 18-00, обед с 12-30 до 13-15 (да, любили тогда обеды позаковыристее), в субботу — часов до двух дня, в воскресенье – выходной. Нерегулярность работы пунктов объяснялась отсутствием тары для приёма стеклотары. Проще говоря – не хватало деревянных ящиков для перевозки бутылок. Водку начинали продавать с 11-00, и чтобы добыть денег до начала торгов, надо было заранее занять очередь в пункт приёма и успеть сдать бутылку до того, как закончится тара. Тем, кто сдавал, чтобы дотянуть до зарплаты, тоже лучше было обернуться в рабочее время, но обед на работе и в пункте приёма часто совпадал, а вечером – записка на двери: «Тары – нет!!!»

К бутылкам было суровое требование – горлышко без трещин и сколов. Волшебным образом абсолютно целое, чистое, музейно безупречное горлышко в руках приёмщицы часто оказывалось выщербленным, грязным и «всё в трещинах – вы глаза-то разуйте!» В такие моменты особенно жалко было пьяниц и ветхих старух в платочках и резиновых сапогах с отрезанными под щиколотку голенищами — на шерстяной носок.
А позже установилось еще одно правило – бутылка должна быть без этикеток. Но не все же сразу об этом узнали. Приволакивали свои неподъёмные тюки (некоторые набивали бутылками холщовые мешки из-под картошки) и – как обухом с разбегу: «С этикетками не принимаем! Читать разучились? С утра объявление повесили!»

И куда с этими тюками?..………….

Осенью бутылки отмывали от этикеток в грязных лужах, весной — в ледяных. Зимой пытались счистить снегом, но это было бесполезно, и все это понимали. Что характерно: хороший клей тогда был проблемой. «Суперцемент» — дорого, «Бустилат» — в дефиците, канцелярский клеил плохо, оставляя после себя неприлично-жёлтые разводы. А вот клей для этикеток приваривал намертво, но народу был недоступен.

Моя бабушка нарвалась на новое требование холодной осенью. Бутылок было не много – одна сетка. Бабушке было тяжело и неловко нести сетку обратно, и нужны были деньги. Поэтому она мочила бутылки в жирной ноябрьской жиже и скорябывала этикетки худыми артритными пальцами. Я застала её за этим занятием случайно, но помню до сих пор, как нам обеим стало почему-то стыдно, как мы вдвоём очистили, сдали, пошли домой, купили по дороге какую-то еду, зашли к соседке, отдали долг…

Дома бабушка села на маленький стульчик в прихожей и сказала: «В Фонтанке в 41-м году, зимой, вода была холоднее».

© И.Бажовка

Я мудак и гнойный пидор…

Я мудак и гнойный пидор.
Мне 15, я левша.
У меня в бутылке пиво,
а в кармане анаша.
Я учусь в девятом классе.
А вернее — не учусь.
И плевать на аттестат мне,
даже если получу.

Я иду сквозь стены дома,
сквозь стоянку и ларёк.
Мне до смерти всё знакомо,
и всему я поперёк.

Я иду своей дорогой,
растворяясь в темноте.
Ты не трогай — я не трону.
Смерть везде, а жизнь — нигде.

На ходу я хавчик трачу,
голод воет в животе.
На углу — крутая тачка,
мне знакомая уже.

Всё до смерти в ней знакомо:
номер, запах, тухлый цвет.
Возле тачки, возле дома
никого пока что нет.

…Он встряхнул балончик с краской,
на асфальте цвет проверил,
написал на чёрной бэхе:
«ненавижу суки звери»

© Ирина Бажовка

3 сентября 2016 года

ДОЛМАТОВ
Если бы Долматов в какой-нибудь своей книжке написал про меня: «Вчера оттрахал Ирку Б. Полное говно.» — я была бы жутко рада.
Потому что он меня этой фразой обессмертил бы.
Я сказала об этом мужу. Мы разговаривали о совр. лит-ре, и я ассоциативно вспомнила Долматова, потому что мне его очень не хватает.
Муж возмутился: как это — полное говно?!
Я ему говорю: вот видишь, у нас с тобой совершенно разные взгляды на литературный процесс, даже здесь — в таком простом деле — совсем разный подход. Уверена, если бы Долматов про тебя написал «полное говно» — ты бы обиделся. Я же наоборот — польщена и счастлива.
А муж распаляется: сам он — полное говно!
Я говорю: вот видишь — ты ему простить не можешь, что он про меня так написал. А почему собственно? Тебе обидно не то, что он меня трахал, а то, что не оценил. Как же так? — думаешь ты, — я её трахаю с удовольствием, а он… козёл… Тебя бесит, что теперь все узнают, что я у тебя — полное говно. Тебя дёргает, что Сашка, и Маринка, и на работе — все поймут, что у тебя скучная сексуальная жизнь, потому что твоя жена — полное говно, и, как выясняется, многим об этом известно, вплоть до популярных писателей.
Муж взвился до потолка: да причем тут Сашка с Маринкой?!
Я говорю: во-во! ты уже готов Долматову по морде съездить, а ведь он давным-давно умер.
И потом, — сказала я примиряюще, — может он правильно решил, что я полное говно? Он мне, между прочим, в тот раз нисколько не понравился. Он полупьяный был. Да и я тоже — мы наравне пили. В общем, мы оба были — в говно.
Муж успокоился, даже обрадовался. И мы занялись любовью. Он был нежен и неистов сверх меры и сверх своих привычек. Видимо, самому себе доказывал, что я у него — не полное говно.
Жаль, что Долматов ничего такого про меня не написал.
______________________
P.S. Обстоятельства жизни автора могут не совпадать с обстоятельствами жизни лирического героя.
Тем более — героини.
© Ирина Бажовка

Пити

Jacqueline’s Tears

И тут тебе говорят: это же не ваша собака, причём тут ваша дружба с покойным? вы же не маленькая, должны понимать.
и ты говоришь: да, да, конечно, я понимаю… но на самом деле ты не понимаешь, то есть — только умом, а сердце кричит: не забирайте её у меня! мы любим друг друга! мы каждый день были вместе — с собакой и с её хозяином, теперь он умер, собака расстроена, её хозяин хотел бы, чтобы собака жила со мной, я это знаю, он доверял мне её, мы гуляли с ней каждый вечер и почти каждое утро, потому что он уставал, он был настоящий мужчина, он скрывал, что устаёт, но всё равно было видно – устаёт до смерти, и он очень скучал по своей Тане — она ушла первой, он не мог больше видеть эту жизнь без Тани и тоже ушёл – к ней, «наверх», как он говорил. они сказали: тем более Вовик хочет эту собаку, ему шесть, он в следующем году пойдёт в школу, надо прививать ему чувство ответственности, он будет её кормить и иногда гулять с ней — в хорошую погоду. я сказала: да, да, конечно, Вовик хороший мальчик, если он хочет любить эту собаку, то конечно… вот я тут всё сложила в рюкзачок: её миски, её одежда, скоро будет готов ещё один комбинезон — его дошивают, я вам подвезу на днях, её игрушки, эта — любимая… как это «не надо»? это же её жизнь…
собака сопротивлялась, упиралась, мы обе плакали. в результате мы поехали вместе к её новым хозяевам, я несла её до их квартиры на руках — она устала сопротивляться, мы обе устали, я знала, что в последний раз несу её тепло, её запах, её испуганный взгляд. мы обе понимали — лучше не будет. на днях я узнала, что собаки больше нет. мне сказали, что она умерла во сне. они утром проснулись, а она умерла. зима, земля мёрзлая, самим не прокопать, а платить пьянчугам за могилу – вот ещё! поэтому отвезли в сторону дачи, свернули с дороги, почти на обочине положили под снег, пометили место, весной растает и похоронят, будут ездить на дачу и вспоминать — так они сказали. я не поверила им, я думаю, собака сделала что-то, что им не понравилось, испортила праздники, и они усыпили её. зачем же они так настойчиво забирали? почему не вернули её мне, когда им расхотелось с ней жить? наврали бы что-нибудь про аллергию на шерсть и вернули. вчера и сегодня я всё время думаю о Вовике: как ему с ними? мне страшно за него… а если он тоже сделает что-то не так? например, вдруг будет троечником? или не научится играть в теннис? или захочет стать музыкантом?

9 января 2014
© И.Бажовка

Пиримтвариса

Лыжи

А какими должны быть первые лыжи?
Счастье, когда они достаются от старшего брата или сестры.
Лучшие лыжи за всю жизнь.
Но не у всех были старшие. У некоторых были младшие.
Из-за их шалостей влетало тебе. Ты всегда был виноват во всём, они — ни в чём,
потому что «ты же старше, умнее, надо было лучше смотреть, тебе доверили.
А если бы он руку сломал, а если бы — ногу?.. «, и за их разбитую чашку наказывали тебя — не уследил.
Уроки высшей справедливости — кому больше дано, с того больше спросится. Ну и — лыжи, конечно.
Младшие донашивали лыжи за тобой, а тебе папа покупал новые:
«Выпрямись и вытяни вверх руку… да не эту, другую… так…
Девушка, а сантиметров на 10 повыше? на вырост? а то тут некоторые растут не по дням а по часам.
К новому году вымахает ростом с вас — что будем делать?»
Девушка улыбалась и приносила повыше, на вырост.
Потом, через зиму, ты действительно — вымахивал, вырастал из всего — даже из пальто и башмаков,
и лыжи переходили к младшему — довольному и гордому.
А потом вымахивал младший — даже быстрее, чем ты.
Лыжи какое-то время лежали на антресолях — ненужные.
И мама говорила: эти лыжи сведут меня с ума! сколько они могут здесь лежать и всех нервировать?!
И наконец, в один из декабрей их поставили в снег рядом с помойкой —
палки стояли по-солдатски ровно, как вкопанные, а одна лыжина кренилась вправо, почти падала.
Всё время тянуло к окну — смотреть за их судьбой.
Но через час лыж уже не было, оставались только ямки в сугробе.
Но и их к вечеру заносило снегом.

© И.Бажовка

Детство

7 ноября 2016 года
Продажная девка империализма

Удивительная всё-таки наука — генетика!
Находясь в пределах чумазой родины, я оказываюсь «генетически неспособной» понимать простые вещи и пользоваться средствами личной гигиены. И, конечно, не умею бегло улыбаться с равной обнажённостью зубов всем встречным — независимо от их вероисповедания, гражданства и гендерной принадлежности.
Однако, стоит только пересечь границу с целью легального ПМЖ в какую угодно «цивилизованную страну с устойчивой демократией»
— бац! — и я уже не «генетический мусор» и не «результат отрицательной селекции». Тут же все опасные русские гены — побоку! Даже если голосуешь в новой мытой родине, как последнее чмо за последнее чмо — всё равно это уже не твой генетический конфуз, а просто не хватает образования и медицинской страховки.
С этой генетикой надо держать ухо востро!
Ещё Аркадий Исаакович предупреждал: генетика, мол, продажная девка империализма.

© И.Бажовка

Salvatore Fiume. Susette. 1956.

Бугор Чапаева

Сегодня позвонила моя старинная знакомая.
Мы знаем друг друга так давно, что отсутствие общих интересов уже ничему не мешает.
Настоящий диалог как последовательный обмен репликами получается у нас
только по поводу горя или счастья.
Но поскольку похороны и свадьбы в нашей жизни случаются нечасто, то в основном мы общаемся монологами.
Я ей рассказываю про одно, она мне – про другое, и мы обогащаем друг друга новыми бесполезными знаниями.
Сегодня была ее очередь — сезонный рассказ про тяготы дачной жизни.
Она подробно описывала, что конкретно посадила, что успело засохнуть, а что, напротив, неожиданно расцвело, сыпала латинскими названиями, я угукала в нужных местах — незапоминаемая латынь возвышала меня в собственных глазах.
Потом она сказала, что в этом году тюльпаны вымахали по пояс, а можжевельник – сгнил.
Вспомнили Норштейна. Помолчали. Пора было прощаться.
И вдруг она бодро отскочила к началу повествования:
— У меня одуванчики в этом году выросли – нечеловеческих размеров, просто нечеловеческих!
Я люблю одуванчики, но это был не тот случай. Я собралась изящно уйти от продолжения — вспомнить Брэдбери,
пошутить про вино и закруглиться.
Она опередила меня, громким голосом перекрывая мои намерения:
— Ну ничего! У меня в сарае сапёрная лопатка от мужа осталась… я ее поточила и рубила их, гадов жёлтых, пока рука не устала.
У меня не забалуешь! — она хохотнула в трубку. — Теперь на ладони не холм Венеры, а сплошной бугор Чапаева! Пойду к какому-нибудь хироманту, пусть он себе башку сломает, но скажет – к счастью это, или нет.

Сапёрная лопатка — это ко времени, подумала я, но ей ничего не сказала.
Есть люди, у которых она всегда припасена – на всякий случай.
Мало ли, а вдруг кто-то ненужный расплодится на их территории?
Они будут рубить гадов до бугра Чапаева.
Когда что-то заранее припасено — оно всегда пригождается.

© И.Бажовка

All That Jazz

Pajaros

Сегодня утром всё не складывалось… так бывает: убежавший кофе, пережаренный тост, стрелка на чулке (целые остались только на работе – в ящике стола), так и не найденный шарф — самый подходящий к тому, что на мне сегодня надето, (поэтому пришлось идти в чем попало…
нет, я НЕ капризничаю! не идеально подобранное — это и есть: в чем попало! мне ли не знать?!). В довершение этого домашнего апокалипсиса мою машину заперли на парковке!!! ((((////&&&& не знаю, как еще выразить все то, что у меня…. разве что — {{{#}}}????@@@@ или даже %%%%####! И завершая свою элегантную речь, хочу сказать всем, кто нас запирает — а идите вы : €¥£! Они, не знаю — пойдут ли, а дождь пошёл!..
Стояла ошалевшей дурой на обочине жизни. И в прямом смысле тоже — голосовала. Вся в неаккуратном и неподходящем, глаза злющие, на душе сумрак и нежелание продолжать день в утреннем стиле. Ну, хоть бы кто-нибудь!.. ни одна зараза не останавливается! все деловые, несутся из утра в день, разбрызгивая лужи, у всех всё складывается, одна я полна счастьем по самое горло. О! наконец! прервАлась нить судьбы, коварство отступает, мы прорвёмся! Притормозила ничего себе машина, сквозь стекло вижу мужской взгляд — больше не разглядеть. Остановился аккуратно — в 10 см от носка моего ботинка — это мне подходит. Села. Хау а ю — Файн — и поехали. Доехали. Сенкс — Гуд лак — и разошлись по своим жизням. И деньги не стал брать: какие пустяки, мне было по пути…

Aquela Mulher

Он мне понравился, если честно: взгляд такой… мужской, в общем… немногословный — это мне подходит: никто не будет перебивать… музыка в машине — какую люблю: аll that jazz… хорошо едет — без понтов, но предвидя: значит, и в жизни — так же, думает на несколько ходов вперед… и пахнет он — как мне надо… и руки — не объяснить, но, кто понимает, тот поймет… и даже его шарф, завязанный миланским узлом, мне подошел бы не меньше, чем ему — можно было бы носить обоим — раз он, раз — я… …лифт приехал… не забыть переменить чулки… …но встречаться-то можно было бы!… …да хоть во время обеда — кофе, то-сё. … и файн, и найс… Говно это, а не жизнь, когда на нее нет времени!…

The Look of Love

© Ирина Бажовка

7 декабря 2013 года

СТРАННЫЙ

ко дню рождения Тома Уэйтса.

Русский танец

Каких странных людей мы порой встречаем в своих снах или в воображении…
Например, сегодня я встретила странного человека с гитарой. Гитара была упакована в советскую оберточную бумагу и перевязана бельевой веревкой. В моём советском детстве в продовольственных магазинах в такой бумаге — жесткой, толстой, грязного цвета — продавцы взвешивали сыр, колбасу, сливочное масло и даже сырковую массу. На уголке бумажного свёртка карандашом писали стоимость покупки. Надо было запомнить эти цифры, в голове донести их до кассы, «выбить чек» и уже с этим чеком — обратно к прилавку. И очередь снова не стоять! А подойти с другой стороны прилавка, отдать чек продавщице и ждать, когда она найдёт твой сверток среди других, сверяя цифры. В детстве мне особенно нравилось смотреть, как она накалывает чек на железный штырь, торчащий из круглой деревянной подставки.

Во сне я всё это вспомнила и до головокружения загрустила.
Думаете, этот Странный с гитарой утешил меня? Предложил мне сыр, колбасу или хотя бы оберточную бумагу из моих детских воспоминаний? Ничего подобного! – только кофе, сигареты и песню.
Мне всё не понравилось: кофе жидкий, я не курю, песня бесконечно тоскливая.
Разве что скатерть привлекла меня остроумной расцветкой, похожей на шахматную доску.
Странный пел, пил и курил одновременно.
Он сбрасывал пепел в чашку из-под кофе, то и дело промахивался и бесконечно ругался не по-русски.
Напротив него за шахматной скатертью сидел ещё один — страннее Странного, с длинным лицом и длинными волосами.
Длинноволосый улыбался и молчал, трогал левое ухо и нюхал воздух, а вернее – дым от сигарет, которые курил Странный.
Мне казалось, что время от времени эти двое менялись местами, или их лица становились похожими, как у близнецов, или виноваты мои слёзы — потому что
я плакала, слушая песню Странного.

Песня нравилась мне все больше. Захотелось покурить «Казбек» или «Беломорканал», который курила моя третья бабушка.
Курение начиналось с подготовки – бабушка продувала мундштук папиросы, доставала шпильку из седых волос, туго уложенных в старомодную довоенную причёску, вынимала вату из старого футляра для очков, одним движением скатывала из ваты шарик и утрамбовывала его шпилькой в мундштук. Получалась как бы сигарета с фильтром.
Женщины из поколения моей бабушки, как правило, начинали курить во время войны. А некоторые — «явное меньшинство» – перед войной. Бабушка была как раз из явного меньшинства. Она закурила, когда в 1938 году арестовали её мужа. Она осталась с двумя малолетними детьми (2 и 6 лет), работой преподавателя в университете и долгим многолетним страхом: «меня заберут следом — как ЧСВР, детей поместят в приюты, запишут на чужую фамилию, и если они выживут — как искать?! где?! не найти…»
Советский страх роковой потери. Никакую потерю никому не предотвратить, не избегнуть, и всякая беда — на всю жизнь.

Пока Странный пел, а я вспоминала, из ничего вдруг возникла картинка:
в телевизоре плачет пожилой очень известный писатель — любитель джаза и бывший стиляга. Он рассказывает, как забирали его маму и отца, а потом забрали и его — шестилетку. Светлой питерской ночью приехали трое чекистов, одна из троих — тетенька в кожаном труакаре — сказала ему: одевайся, мальчик, вот тебе конфетка, сейчас поедем к маме и папе.
Он оделся, и его отвезли в приют.
«Последнее, что я видел в окно «Эмки» — вопль двух русских старух. Они выли по мне».

© Ирина Бажовка

ЧИЖИК и ОЧКИ
/быль/

Вчера ходили на Леонида Чижика плюс саксофонист —
немец Флориан Трюбсбах.
В программе концерта – джаз по мотивам Шопена.
Очень юный (несмотря на зрелый возраст) Флориан
давал в соло такой отчаянный трюбс с таким мощным бахом, что…!
Забить на всех и плакать!
В первом отделении я всплакнула один раз, во втором — два раза.
Во время ответного огня Чижика Флориан нежно улыбался
и слегка ритмовал головой, разглядывая свои башмаки.
Чижик — такой же прохладный и дерзкий, как и 30 лет назад.
Такой же интеллектуал и импровизатор, воспитанный на лучшем
и нам дающий лучшее в каждой ноте и в каждом жесте.
Как будто никуда не уезжал.
И у него прежнее суховатое чувство юмора.
«Все те же мы…»
Но, к сожалению, он уже не всё помнит.
Один из номеров Чижик ни с того ни с сего объявил на немецком языке, забыв, что он в Челябинске, а не у себя в Германии.
Флориан вздрогнул саксофоном и коротко шепнул что-то в сторону Чижика, не отрывая глаз от башмаков. Типа, Маэстро, это вам не дома.
Маэстро на мгновенье задумался, улыбнулся и сказал по-русски:
— А сейчас — ноктюрн.
Во втором отделении, сразу после антракта, Чижик, объявив очередное произведение, уже хотел было пройтись по клавишам, но Флориан снова вздрогнул саксофоном, постучал себе по лбу указательным пальцем, а затем показал им на очки Чижика.
Маэстро на мгновенье замер, потом страстно похлопал себя по карманам пиджака, повернулся к залу:
— Прошу прощенья.
…и метнулся за кулисы, лихо пройдя сквозь расшитый цветными стёклышками занавес, не замешкавшись в невидимой щели между полотнищами.

Оставшись на сцене в одиночестве, Флориан нежно улыбался, опустив очи долу, и разглядывал свои башмаки.
А публика гордо демонстрировала иностранцу свою интеллигентность, отказавшись во время неожиданной паузы от телефонных переговоров, свиста и выкриков «Шопена давай!»
Наконец маэстро вернулся и, победно вскинув вверх правую руку, показал зрителям забытые за кулисами очки для чтения нот. Публика зааплодировала.
Маэстро снял очки для жизни, надел принесённые из гримёрки очки для музыки –
и публика зааплодировала ещё жарче.
И дальше понеслось…

Мы сидели среди многочисленной семьи. Так вышло случайно – совпали билетами. Они пришли всем кагалом и заняли собой почти два ряда.
Мы неотличимо и естественно вписались в этот семейный культпоход и, навеки породнившись, почти тыкали друг другу в бока и плечи, не умея сдержать восторг внутри себя – нет, вы слышали! слышали? как он сейчас дал! а этот как ответил!

В кресле передо мной — мальчик нежного возраста – четвёртое поколение семьи. Он склонял голову то направо — к папе в римском профиле (папа, не отрывая глаз от сцены – поцелуй в макушку), то налево — к маме с водопадом тёмно-русых волос (поцелуй в щёку и рукой – нежно — по вихрастой голове, к скучающему уху, на плечо – обнять, прижать).
К концу первого отделения мальчик затих и полюбил эти прекрасные звуки, а к концу второго – уснул, потому что любить – это трудно и отнимает много сил.

Первое, что сделал папа мальчика по окончании концерта – сказал своему папе:
— Фима прислал смс: наши выигрывают 3:0.
И папа папы, склонившись к женщине в жемчужной низке на чёрном панбархате, громко сказал:
— Ну, что я тебе говорил, мама! «Трактор» разгромил их всухую!
Мама улыбнулась и нежно погладила артритной рукой его пожилое ухо.

Если кто не понял – Чижика я давно и страстно люблю.

© Ирина Бажовка

Фото: Павел Корбут и Леонид Селеменев.

Леонид Чижик — Флориан Трюбсбах. Шопен. «Прелюдия 4 Ми минор». Концерт в Челябинске. 2013.

Альбом «Леонид Чижик» (ссылки под фото кликабельны).

Чижик

21 марта 2013 года
НЕКРОЛОГ

Нужно было написать некролог на смерть почтенного старца.
Имя громкое, жизнь долгая — полезно уточнить фактуру:
в тяжёлую военную годину добровольцем…
принимал участие в освобождении Варшавы…
в 1949 году подвергся репрессиям, был осуждён…
в 1957 году с единомышленниками основал первый в СССР…
поставлен диагноз «вялотекущая шизофрения»…
в 1971 году, чтобы прокормить семью устроился…
насильственно госпитализирован…
после публикации в зарубежном издательстве вынужден был покинуть…
на волне перестройки вернулся в страну, чтобы…
указом Ельцина возвращено российское гражданство…
вместе с единомышленниками создал фонд помощи бывшим узникам…
опубликовал открытое письмо Президенту РФ, протестуя…
участвовал в общественной дискуссии о проблемах …
подписал письмо в защиту…
на благотворительной основе читал лекции…

Быстро написал хвалебный некролог про утраченную совесть эпохи,
заострил внимание на важном, притушил несущественное, но что-то не сходилось.
Слишком гладкая биография – не живут так живые люди.
Не хотелось налажать в таком простом деле.
Ещё раз проверил источники — расхождения минимальны,
что только подтверждало биографию великого старца.
Курил, пил кофе — а беспокойство не отпускало.
Исползал весь интернет, особенно радикалов с обеих сторон – ничего!
Да пошло оно всё! Отправил.
Утром включил комп – и сердце ёкнуло:
«…в 1996 году открыто призывал поддержать антиконституционный…»
Открыл первоисточник… твою мать! да это не мой! не мой!!!
Подумал: с такой собачьей жизнью мне до его лет не доковылять… сдохну раньше.
От инсульта — как Пиневич.
Или печень на асфальт вывалится.
Зароют по-тихому, без всякого некролога.
Не то что страна — и товарищи не заплачут.

21.03.2013 г.

© И.Бажовка

Вернуться в Ежедневник 2017 год

Вернуться в Ежедневник 2016 год

Вернуться в Ироническое

Вернуться в Ежедневник


Страницы

Свежие комментарии

Top
Яндекс.Метрика